Коншин Н. М.

konshingerb_alexander1ru

 

Коншин Николай Михайлович (1793—1859) — русский писатель, историк, деятель системы образования. В 1812 году - прапорщик конной артиллерийской роты №20.

Из записок Н. М. Коншина. 1812 год

/ Предисл. А. Корсаков // Исторический вестник, 1884. – Т. 17. - № 8. – С. 263—286.

Из записок Н. М. Коншина. 1812 год.

Читать сначала

Наконец, я прибыл в Смоленск. В нем все было полно жизни и движения. Во время моего отсутствия, государь, проезжая из Вильны через Смоленск, объявил о вступлении французов в наши пределы, о начале войны — и все воспрянуло: и дворянство, и народ. Находившееся здесь войско выступило под Красный, стараясь казаться неприятелю авангардом армии, тогда как эта армия была еще в 20 переходах от Смоленска. Знай это французы, они, задолго до прибытия сюда наших главнокомандующих, могли бы раздавить незначительные силы под Красным и овладеть Смоленском, но к счастью этого не случилось.

Я явился к полковнику Мацылеву, нашему бригадному командиру. На возвращение мое смотрели, как на чудо, ибо все думали, что лошади, которых я повел в Динабург, давно уже поступили в комплект французской армии, а я с людьми попался в плен и отослан в Париж. Мацылев встретил меня дружескими объятиями и благодарил за успешно выполненную командировку.

20-я конно-артиллерийская рота наша находилась в отряде генерал-адъютанта барона Винцегероде, которого главная квартира была в Смоленске. Армии наши в то время еще не соединились, а между тем неприятель был уже недалеко от города. В виду незначительности наших сил, можно было опасаться, что французы разобьют их и, прежде, нежели успеют подойти армии, овладеют Смоленском. Чтобы хоть сколько-нибудь затруднить взятие города, Винцегероде задумал привести его в оборонительное положение, для чего и потребовал от Мацылева назначить благонадежного артиллерийского офицера. Так как Мацылев остался доволен успешным выполнением моей командировки, то с лестной репутацией благонадежного офицера был послан я.
И так, я становился чем-то уже вроде известности — надежды опять зашевелились во мне...

В доме Анны Ивановны Повало-Швейковской, в кабинете Винцегероде, три лица открыли военный совет: генерал-адютант Винцегероде, состоявший при нем флигель-адъютант Бенкендорф4 и я. Мне, как знавшему город, было предоставлено составить самый простой и удобнейший для исполнения по обстоятельствам и времени проект укрепления Смоленска.
Подумав над раскрытым передо мной планом города, я указал на его слабые пункты и объявил, что, по моему мнению, следует оставить только двое ворот: Малаховские и Днепровские, а прочие завалить; в цитадели устроить платформы для орудий, исправить амбразуры и аппарели, а для защиты пролома между Никольскими и Днепровскими воротами, по берегу от стены до реки, устроить батарею.

Винцегероде поручил Бенкендорфу объехать вместе со мной указанные места и сказать ему свое мнение. Мы сели на дрожки и поехали. Проект мой был опробован и мне приказано, взяв от полковника Мацылева людей и шанцевый инструмент, немедленно приступить к делу. Воображение мое разыгралось: мне поручают укрепление Смоленска, вероятно, мне же предоставят защиту и одного из пунктов его; я уже взял фашины и туры, копал рвы и строил батарею, а вдали мелькал георгиевский крест... Распаленный ласкавшими меня мечтами, я поспешил к Мацылеву и с жаром увлечения объявил ему о распоряжении генерал-адъютанта Винцегероде. Выслушав меня, он зевнул во всю ширину рта и хладнокровно отвечал, что никакого шанцевого инструмента у него нет и что он ничем полезен быть не может. Планы мои разрушились, однако же, была сделана еще одна попытка: меня послали в полицию, чтобы при ее содействии, собрать чернорабочих от города, но так как хлопоты по этому делу затянулись до позднего вечера, то работы были отложены до следующего дня.

Наступившая ночь дала полный простор моей восторженности. Предстоявшая мне роль укрепителя Смоленска давала моему самолюбию право смотреть на себя, как на важного деятеля в отечественной войне. Укрепления, назначенные мною, были не важны, но все же они могли задержать французов и замедлить взятие города: батарея между Днепром и стеной защитит пролом, а вместе с тем, будет служить обороной и моста; Малаховские ворота будут открыты, через них свободно может отступить наш отряд, но французам трудно будет войти в них — ворота под башнею, да притом и проезд в них устроен
переломом, два—три орудия, направленные на этот пункт, завалят его трупами тех смельчаков, которые отважатся проникнуть сюда; цитадель тоже могла постоять за себя, ежели ее поисправить, орудий у нас довольно - две батарейные роты с избытком вооружат ее...

Впрочем, что же — если теперь кто-нибудь посмеется над этим прапорщичьим проектом, то я попросил бы его перенестись к тем минутам, о которых говорю, и подумать о тех средствах, которыми можно было располагать тогда, и придумать что-нибудь лучшее.

С восходом солнца я был уже на Днепровском мосту, куда велено было собраться рабочим, как вдруг призжает Бенкендорф, и объявляет, что ночью получено известие, что первая армия приближается к Смоленску и что в укреплении его нет надобности.

Все надежды мои рассыпались прахом. Когда я донес об этом Мацылеву, то он только зевнул и совершенно равнодушно проговорил: "Дело!"

Через три или четыре дня после того, в окрестностях Смоленска показалась армия Барклая. Отряд, находившейся в Красном, был сменен другим, сильнейшим, а вместе с тем воротилась в Смоленск и рота наша и расположилась биваками близ конюшен, потому что обывательские дома все были заняты. Дом военного губернатора, где мы прежде так часто танцевали, был обращен в квартиру главнокомандующего. В тот самый вечер, как пришла наша рота, я прочел в приказе: «Завтрашнего числа конной №20 роты прапорщик Коншин наряжается на ординарцы к главнокомандующему».

На другой день, утром, отправясь в дом губернатора, я нашел в передней, где мы, бывало, снимали шинели, теперь же обращенной в сборный зал для адъютантов и ординарцев, пеструю и разнообразную толпу молодежи и разных должностных лиц, имевших дело к главнокомандующему. Все эти господа, составлявшие такое блестящее общество, подходили один к другому и, принимая важный вид и осанку, заводили между собою разговоры. В этой толпе особенно обращал, на себя внимание высокий, полный и чрезвычайно красивый молодой офицер в чине поручика - это был Орлов, впоследствии известный любимец государя Николая Павловича, граф Алексей Федорович. Здесь же увидал я и Ермолова, с кипой бумаг под мышкой, пришедшего с докладом к главнокомандующему, как дежурный генерал 1-й армии5. Он приветливо взглянул на меня и ласково поклонился. «Знаю я тебя!» - промелькнуло у меня.

В 8 часов утра толпа зашевелилась: суетливо теснясь, она раздвинулась на обе стороны и очистила дорогу главнокомандующему, который неожиданно и торопливо вышел из кабинета в мундире и шарфе, но без шляпы. Он почти пробежал мимо нас и направился к выходу. Все двинулись за ним. На половине лестницы он встретил спешившего к нему генерала со смуглым лицом и большим носом, полного, но живого; они обнялись. Это был кн. Багратион, опередивший свою армию, приближавшуюся к Смоленску. Рука об руку прошли они мимо нас, вошли в кабинет и двери затворились.

Немного погодя, дверь отворилась, и в ней показался адъютант. «Господа, - сказал он, обращаясь к ординарцам. - Кто из вас хорошо знает Смоленск?» Видя, что никто не отзывается, я подошел.
— Пригласите поскорее к главнокомандующему генерала Уварова; его квартира за Днепром, вот адрес.

Я отправился. Уварова я застал в большом обществе генералов разных родов войск — он был еще в халате. «Прошу вас подождать меня минуту, сказал он, выслушав меня; я не знаю квартиры главнокомандующего и могу замешкаться, вы меня проводите».
Я поклонился и отошел к окну. Присматриваясь к лицам и мундирам находившихся там генералов, заметил я одного, очень еще молодого, в артиллерийском сюртуке с георгиевским крестом на шее. Он был в полном смысле красавец, но мне как-то не понравился: что-то надменное и кичливое проглядывало в его наружности.
— Которой вы роты? — спросил он у меня.
Надобно сказать, что прежде роты назывались по именам своих командиров, теперь же им были даны номера, но мы по привычке называли их по-прежнему.
— Капитана Тебенкова, — отвечал я.
— Я не спрашиваю, чьей вы роты, а которой?
— Конной №20.

Начальнический тон, которым звучали эти вопросы, крепко мне не понравился, я надулся и раздумывал — кто бы это такой, но на этот раз фамилии его не узнал. Между тем, вышел Уваров; мы сели на лошадей и крупным галопом поскакали к губернаторскому дому. Въехав на Днепровский мост, мы увидали Барклая с большой свитой, выехавшего из городских ворот. Рядом с ним ехал Багратион, а тотчас за ними генерал-квартермейстер Толь, у которого в руках был свернутый план местности и расположения войск.
Как ординарец, я тоже примкнул к свите. Главнокомандующий направился за город и остановился на Покровской горе, откуда, как из центра круга, открывалась вся местность, занятая лагерем и биваками, погруженными в мертвую тишину. Было что-то величественное в этой громаде войск, еще не тронутых войной и кипевших желанием сразиться с врагами отечества. Толь развернул план, и главнокомандующий с Багратионом стали рассматривать положение местности и войск. Признаюсь, я был поражен при этом поведением Барклая. В какой-нибудь час времени, как мы тут стояли, он разослал всех нас для поверки — есть ли у солдат, выходивших из лагеря по своим надобностям, как напр., с бельем на речку, с аммуницией и т. п., билеты на отлучку из команды?
Он говорил об этом с такой важностью, как будто нарушение этого порядка было выражением самого крайнего упадка дисциплины. Какое мелочное требование, и в какое время! Как мало соответствовал этот немецкий педантизм духу русского солдата! Думал ли Барклай остановить этим побеги? Но из русских не бежал никто, поляков же и литовцев, не смотря на все эти предосторожности, не осталось в наших рядах ни одного, и мы даже были рады этому. Все эти билетики и записочки, стесняя свободу, вели прямой дорогой к военному деспотизму: явилось «Положение о Большой Действующей Армии» или что-то в роде того, заговорили об усилении дисциплины, послышались слова: военный суд, расстреливание, даже обряд этой казни был составлен. До сих пор армия наша управлялась нравственным началом: любовь подчиненных к своим начальникам составляли душу ее, теперь холодный немецкий расчет давил эту великую народную силу6.


По возвращении главнокомандующего в город, нам, ординарцам, дана была свобода до 6 часов вечера. Я отправился обедать к Чапо знаменитому в то время в Смоленске ресторатору. На газоне против дома военного губернатора, называемом Блонье, встретилась со мной толпа кантонистов, окружавшая денщика моего товарища, барона Вольфа.
— Что это? — спросил я.
— Николай Михайлович, заступитесь, сделайте милость; барон послал меня за сливками к чаю — вот у меня и стакан — у молочницы сделался шум; какой-то офицер велел нас всех забрать и отправить по разным гауптвахтам, теперь вот ведут меня под арест...

Я знал этого денщика, как честного и смирного солдата. Первою мыслью моей было приказать отпустить его, но потом подумал: к чему мне вмешиваться: коли он прав, так его ведь и не накажут, а если и дадут сотню палок, так пеняй на себя.
— Что ж, брат, ступай; чего бояться, если ты не виноват...

Вечером, возвращаясь в роту, я совершенно забыл об этом случае. Вдруг получается приказ, что от нашей роты назначается команда на экзекуцию. Я и тут не вспомнил об арестованном денщике. Офицеры, собравшись в кружок, с недоумением спрашивали друг у друга: что это значит и что за экзекуция такая, при которой должна присутствовать наша команда? На другой день, около полудня, люди наши возвратились и объявили, что денщик барона Вольфа расстрелян...
Вот что мы узнали. Всех приговоренных к казни было около десяти человек. Экзекуцию приводил в исполнение какой-то немецко-русский генерал - граф Сиверс, кажется, наверное не знаю 7.

Когда несчастных повели на место казни, денщик Вольфа не переставал доказывать генералу свою невинность, указывая на стакан, который не выпускал из рук; он умолял, чтобы ему дали время оправдаться, но все было напрасно. Ему отвечали, что приговор должен быть исполнен и чтобы он покорился своему жребию. Между тем команда приблизилась к месту казни, где уже стояли столбы с вырытыми ямами. Несчастных привязали к столбам, завязали им глаза и расстреляли. Когда денщик подходил к столбу и увидал, что никакой уже надежды для него не было, он разбил свой стакан о столб и сказал: «Ну, Бог вас судит за невинную кровь». 12 пуль не сразу прекратили жизнь мученика; он опустился на колени и судорожно бился; рубашка на нем тлела от выстрелов, кровь ручьями лилась из ран. Тогда солдаты приблизились к несчастному и выстрелами в упор прекратили его страданья.

Много лет прошло с того времени, но и до сих пор, когда случается мне видеть портрет или статую Барклая, мне кажется, что они с головы до ног обрызганы невинною кровью этого мученика.

Я уже говорил, что в сражении под Витебском, рота полковника Кандибы потеряла 6 орудий. Для укомплектования было назначено взять по три орудия от нашей роты и из роты № 24, а нам велено идти в Калугу и ожидать там дальнейших распоряжений. По случаю этого похода, я был послан, за приказаниями к начальнику артиллерии действующей армии, графу Кутайсову.

Имя этого генерала пользовалось в армии отличной репутацией: много говорили об его благородном характере, образованном уме и ласковом обращении с подчиненными; он был кумиром женщин того времени. В зале у него я нашел несколько офицеров, пришедших представиться ему — все они были артиллеристы, один только молодой, худенький и бледный, стоявший в стороне, был инженер корпуса путей сообщения.
Когда вышел к нам граф Кутайсов, я узнал в нем того генерала, который мне так не понравился в гостиной Уварова. Он учтиво и приветливо обошел нас, отдал приказания и обратился к инженерному офицеру. Не помню с чего начал последний; граф спросил его фамилию. «Барон Строгонов», - отвечал офицер. Кутайсов с любезностью взял его за руку, расспрашивал о здоровье его родных и что-то довольно долго говорил вполголоса. Этот худенький и бледный офицер теперь генерал-адъютант, попечитель московского учебного округа и мой начальник, так как я теперь директор гимназии его округа.
Мы откланялись графу. Кто бы тогда из нас мог подумать, что этому молодому, блестящему генералу суждено было жить всего только 26 дней!

В тот же день, вечером, меня командировали для передачи людей из нашей бригады в 12-ю батарейную роту, полковнику Воейкову, у которого я тогда и переночевал в лагере. На другой день, в обществе знакомых мне офицеров гвардейской конной артиллерии Захарова, Гельмерсена и барона Раля, весело отобедал я в ресторане Чапо и простился с ними на веки. Все они, также как и Воейков, легли под Бородиным.

Рота наша выступила уже в поход, и я догнал ее на ночлеге. Удаляясь из главной квартиры, я не скорбел о ней: страшна она казалась мне, холодна и неприветлива, денщик Вольфа не выходил у меня из памяти...

Мы были на третьем переходе, когда гроза разразилась над Смоленском. После упорной двухдневной битвы над ним повисли густые, темные массы дыма — город горел.

Тоскливо и однообразно подвигались мы вперед, не отрываясь мыслями от происходивших перед нами событий: бесконечное отступление и ненавистное имя Барклая было у всех нас на языке. Мысль, что удаляясь в запас, мы не будем участвовать в делах, тяготила нас и камнем ложилась на сердце. Командир наш, капитан Тебенков, недавно только женившийся, ехал с молодой своей женой, энтузиасткой немкой, не чуждой желания отличий и славы своему мужу, но, тем не менее, под влиянием медового месяца, весьма довольной, что поход устранял нас от опасностей войны. Она была нашей общей хозяйкой: на продовольствие роты отпускались порядочные деньги, от которых оставалась экономия, и командирша кормила нас как нельзя лучше, лишь бы мы не роптали и своими жалобами на бездействие не втянули роту в дело.

Погода стояла прекрасная, но она нас не тешила - что-то тяжелое и безотрадное шевелилось в душе, как будто что давило всех. После взятия Смоленска, всеми овладело уныние, начался общий ропот. «Что он делал со своей армией на Покровской горе, когда Раевский резался в Смоленске? Это измена», - говорили про Барклая. Общий голос требовал смены главнокомандующего. Правительство наше смутилось и приуныло. Опасаясь волнения умов, в газетах перестали печатать реляции; Смоленск был взят 5 августа, но об этом молчали, объявлялись лишь незначительные рапорты Платова, Витгенштейна и Винцегероде; затем, более двух недель, реляций вовсе не было; 20-го августа порадовали известиями от Витгенштейна о битве под Полоцком, потом было объявлено о делах Тормасова с австрийцами, на польской границе, рапорт Витгенштейна об успешном продолжении его действий и Эссена о действиях против пруссаков, но о Смоленске все еще ни слова, — только через 25 дней, по отдаче его неприятелю, именно при газете (?) 30-го августа, публиковали, наконец, о делах, как они были, и что вместо Барклая главнокомандующим назначен Кутузов; вместе с этим объявлено о занятии Кутузовым позиции при Бородине. Но я опередил события.

Читать окончание

1 - «Русск. Арх.» 1667 года, N. 2, 254.

2 - Ермолов был тогда командиром бригады гвардейской артиллерии и гвардейской пехоты, именно полков л.-гв. Литовского и Измайловского. А. К.

3 - Это было сражение при Островне, 13-го июля. А. К.

4 - Константин Христофорович, бывший тогда в чине майора. А. К.

5 - Ермолов был начальником главного штаба 1 армии, дежурным же генералом — флигель-адъютант полковник Кикин. А. К.

6 - 1) Подобного рода обвинения слышались во всей армии, между тем, как он исполнял только то, чего требовал от него император Александр. Еще за три месяца до войны, Аракчеев писал (3 апреля) к своему брату:
«...война предполагается самая жестокая, усиленная, продолжительная и со всеми возможными строгостями, о которых выдано конфирмованное из четырех частей положение, коего один экземпляр к вам при сем посылаю... Вы увидите в сих положениях строгую военную полицию, которая должна все знать и обо всем доносить к сему употребятся те люди, которые к сему привыкли здесь, в С.-Петербурге, и которые уже несколько лет живут счастливо на несчастье других людей...» (Русск. Ст. 1874 г. Май, 190—191). В начале июля, император Александр, уезжая из Дрисского лагеря в Смоленск, встретил на пути полк полковника Бистрома. Отличный порядок, в котором он нашел его, привел Александра в восторг. «Даю вам честное слово, — писал он Барклаю-де-Толли, — что в Петербурге на плац-параде нельзя бы встретить большего порядка. Выправка удивительная и ни одного отсталого». Государь поручал ему заявить об этом с похвалою в приказе, но, в то же время, писал, что на него произвело неприятное впечатление встречать по дороге отставших от войск мародеров «в самом отвратительном виде». — «Пожалуста, генерал, — просил он главнокомандующего, — постарайтесь уничтожить это ужасное зло. Я обращаю на это
ваше внимание...» (Русск. Арх. 1875 г. № 7, 293).

7 - Из Записок Де-Санглена видно, что это был генерал-майор Фок (Русск. Стар. 1883 г. Март, 548).

8 - Милорадович находился в это время в Калуге, где, по высочайшему повелению, формировал из запасных войск отдельный корпус. А. К.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *