Дурова Н. А.

durovagerb_alexander1ru

 

Дурова Надежда Андреевна (1783-1866). Знаменитая женщина — кавалерийский офицер, известная сослуживцам как корнет Александров, принимала участие в Смоленском сражении в составе Литовского уланского полка. Описываемые в данном отрывке события происходят 4 (16) августа 1812 года, в первый день обороны Смоленска.

Записки кавалерист-девицы Дуровой.
Со вступ. ст. К. А. Военского

Санкт-Петербург : типо-лит. т-ва "Свет", 1912.

Записки кавалерист-девицы Дуровой. Со вступ. ст. К. А. Военского.

/ с. 41-46 /
Близ Смоленска объявили нам Государев манифест, в котором было сказано: "что Государь не удерживает более нашего мужества и дает свободу отмстить неприятелю за скуку противувольного отступления, до сего времени необходимого". Солдаты наши прыгали от радости, и взоры всех пылали мужеством и удовольствием.
— Наконец, — говорили офицеры, — теперь будет наша очередь догонять.

Смоленск. Я опять слышу грозный, величественный гул пушек. Опять вижу блеск штыков. Первый год моей воинственной жизни воскресает в памяти моей... Нет, трус не имеет души. Иначе как мог бы он видеть, слышать все это и не пламенеть мужеством. Часа два дожидались мы приказания под стенами крепости Смоленской; наконец велено нам идти на неприятеля. Жители города, видя нас проходящих в порядке, устройстве, с геройскою осанкою и уверенностию в своих силах, провожали нас радостными восклицаниями; некоторые, а особливо старики, беспрерывно повторяли: помоги Бог, помоги Бог. Каким-то необыкновенно торжественным голосом, который заставлял меня содрогаться и приводил в умиление...

Полк наш помещен по обеим сторонам дороги; эскадрон Подъямпольского на левой; еще левее кирпичные сараи. Место, нам доставшееся, так неудобно для оборотов кавалерии, что при первом натиске неприятеля мы не удержим его за собою; все это поле изрыто, усеяно мелкими кустами и перерезано рытвинами так, что при каждом быстром движении эскадронам пришлось бы перескакивать на каждом шагу или ров, или куст, или яму. Так как здесь брали глину для кирпичей, то ям было бесчисленное множество, и сверх того все они были полны дождевой воды. Нам ведено было удерживать неприятеля. Итак, чтоб завязать дело, Подъямпольский, выстроив эскадрон в боевой порядок, велел выехать фланкерам.
— Кому из вас, господа, угодно взять над ними начальство? - спросил нас ротмистр.
Старший Торнези сейчас вызвался; он и человек двадцать лучших наездников пустились на неприятеля. Через час они возвратились все, исключая Торнези, которого французы изрубили; говорят, что он в запальчивости занесся в толпу их, и сколько они ему ни кричали, он не слушая рубил их направо и налево, и наконец они с остервенением кинулись на него и вмиг его не стало.

Когда Подъямпольский спросил фланкеров, как могли они допустить, чтоб изрубили их офицера, то они в оправдание свое сказали, что Торнези заскакал в толпу неприятелей, и не принимая предложения их сдаться, рубил и бранил их без пощады, и что они все вдруг кинулись на него; множество сабель засверкало над несчастным Торнези, и он упал к ногам своей лошади без жизни и образа.

Мы все смотрели очень внимательно на правую сторону дороги, где происходило уже сражение и некоторые из наших эскадронов отлично дрались; дорого заплатили бы мы за это зевание по сторонам, если б наш священник Вартминский, самый неустрашимый человек изо всего полка, не подъехал к нам и не указал в левую сторону своею нагайкою (единственным оружием, которое он равно употреблял для лошадей и для неприятеля). Взглянув куда он указывал, мы увидели скачущую к нам во фланг неприятельскую кавалерию; в одно мгновение Подъямпольский скомандовал: "второму полуэскадрону правое плечо вперед", и поставя его к неприятелю лицом, приказал мне взять начальство и в ту ж минуту ударить на несущуюся к нам конницу. Восхитительная минута для меня! Я уже не помнила постыдного бегства улан моих с пикета, видела только возможность прославиться... Но вдруг команда моя: "с места, марш, марш" слилась с громовым голосом нашего начальника, раздавшимся позади нашего фронта: "назад, назад..." В одну секунду мой полуэскадрон повернулся назад и поскакал сломя голову на большую дорогу; я осталась позади всех. Без порядка скакал эскадрон густой толпою по кустам, буграм и рытвинам; Зелант, горячий, заносчивый конь мой, рвался из-под меня, но я не смела дать ему воли; он имел дурную привычку, разгорячась, драть голову кверху, и мне предстоял весьма трудный выбор: дать волю Зеланту и тотчас упасть с ним в яму, или полететь стремглав через куст или, придерживая его, быть догнанной неприятелем, летящим по следам нашим. Я выбрала последнее как более безопасное: посредственность французской кавалерии давно была мне известна, и я могла быть уверена, что в целом отряде, который гнался за нами, ни одна лошадь не равнялась Зеланту в быстроте; и так, удерживая коня своего, неслась я большим галопом вслед скачущего эскадрона; но, слыша близко за собою топот лошадей и увлекаясь невольным любопытством, не могла не оглянуться; любопытство мое было вполне награждено: я увидела скачущих за мною на аршин только от крестца моей лошади трех или четырех неприятельских драгун, старавшихся достать меня палашами в спину. При этом виде, я хотя не прибавила скорости моего бега, но сама не знаю для чего, закинула саблю на спину острием вверх. Миновав бугры и ямы, Зелант как бурный вихрь унес меня от толпы неприятельской. Выбравшись на ровное место, мы отплатили неприятелю за свое беспорядочное бегство: повинуясь голосу офицеров, эскадрон в минуту пришел в порядок, построился и грозною тучею понесся навстречу неприятелю. Земля застонала под копытами ретивых коней, ветер свистал в флюгерах пик наших; казалось, смерть со всеми ее ужасами неслась впереди фронта храбрых улан. Неприятель не вынес этого вида, и желая уйти, был догнан, разбит, рассеян и прогнан несравненно с большим уроном, нежели был наш, когда мы приневолены были отступать во весь дух через бугры и рытвины.

Теперь эскадрон наш поставили на правой стороне дороги, и бугристое поле занято егерями. "Давно бы так," — говорит Подъямпольский, покручивая усы с досадою... Мы здесь должны охранять крепость, и так, стоим без дела, но в готовности, то есть на лошадях и пики наперевес. Впереди нас стрелки Бутырского полка перестреливаются с неприятельскими. Храбрый, отличный полк. Как только он начал действовать, в ту ж минуту пули неприятельские перестали долетать до нас.

На этом месте мы будем до завтра. Бутырский полк сменен другим, и теперь пули не только долетают до нас, но и ранят. Подъямпольскому это очень неприятно. Наконец, наскуча видеть, что у нас то того, то другого отводили за фронт, он послал меня в Смоленск к Штакельбергу сказать о критическом положении нашем и спросить, что он прикажет делать? Я исполнила, как было велено, сказала Штакельбергу, что у нас много ранено людей, и спросила, какое будет его приказание?
— Стоять, — отвечал Штакельберг, — стоять, не трогаясь ни на шаг с места. Странно, что Подъямпольский присылает об этом спрашивать.

Я с великим удовольствием повезла этот прекрасный ответ своему ротмистру. "Что, — кричал мне издали Подъямпольский, — что велено?"
— Стоять, ротмистр.
— Ну, стоять так стоять, — сказал он покойно; и, оборотясь к фронту с тем неустрашимым видом, который так ему свойственен, хотел было несколько ободрить солдат, но к удовольствию своему увидел, что они не имеют в этом нужды: взоры и лица храбрых улан были веселы; недавняя победа одушевила черты их геройством. Весь их вид говорит: беда неприятелю. К вечеру второй полуэскадрон спешился, и я, имея тогда свободу отойти от своего места, пошла к ротмистру спрашивать о всем том, что в этот день казалось мне непонятным. Подъямпольский стоял у дерева, подперши голову рукою, и смотрел без всякого участия на перестрелку; приметно было, что мысль его не здесь.

— Скажите мне, ротмистр, для чего вы посылали к Штакельбергу меня, а не унтер-офицера? Не правда ли, что вы хотели укрыть меня от пуль?
— Правда, — отвечал задумчиво Подъямпольский, — ты так еще молод, так невинно смотришь и среди этих страшных сцен так весел и беспечен. Я видел как ты скакал позади всего эскадрона во время беспорядочного бегства нашего от кирпичных сараев, мне казалось, что я вижу барашка, за которым гонится стая волков. У меня сердце обливается кровью при одной мысли видеть тебя убитым. Не знаю, Александров, отчего мне кажется, что если тебя убьют, то это будет убийство противное законам; дай Бог, чтоб я не был этому свидетелем. Ах, пуля не разбирает. Она пробивает равно как грудь старого воина, так и сердце цветущего юноши...

Меня удивило такое грустное расположение духа моего ротмистра и необыкновенное участие во мне, какого прежде я не замечала; но вспомня, что у него брат, нежно им любимый, остался в Мариупольском полку один, предоставленный произволу судьбы и собственного разума, нашла весьма натуральным, что мой вид незрелого юноши и опасности войны привели ему на память брата, детский возраст его и положение, в каком он может случиться при столь жаркой войне.

Наступила ночь; второй полуэскадрон сел на лошадей, а первый спешился; пальба ружейная прекратилась. Я просила ротмистра позволить мне не садиться на лошадь; он согласился, и мы продолжали разговаривать.
— Объясните мне, ротмистр, отчего у нас так много ранят офицеров? Рядовых такая густая масса; их более и удобнее было бы убивать; разве в офицеров нарочно метят?
— Разумеется, — отвечал Подъямпольский, — это самый действительный способ расстроить и ослабить силы неприятеля.
— Почему ж?
— Как почему, потому что один храбрый и знающий офицер более сделает вреда неприятелю своими сведениями, проницанием, уменьем пользоваться и выгодами местоположения, и ошибками противной стороны, а особливо офицер, одаренный тем высоким чувством чести, которое заставляет встречать бестрепетно смерть и спокойно действовать в величайших опасностях; такой офицер, повторяю, один более сделает вреда неприятелю, нежели тысяча солдат, никем не начальствуемых...

Разговор наш продолжался часа два все в этом же смысле; я слушала со вниманием суждения и замечания Подъямпольского, лучшего офицера в полку нашем, храброго, опытного, строгого к себе, столько же как и к другим. Очередь сойти с лошадей второму полуэскадрону прекратила беседу нашу; ротмистр сел на лошадь, а мне сказал, что теперь я могу, если хочу, заснуть полчаса. Я не заставила повторить этого два раза, но тотчас воспользовалась позволением, и закутавшись солдатским плащом, легла под деревом, положа голову на корни его. На рассвете, сквозь тонкий сон слышала я, что по каске моей что-то щелкало; проснувшись совсем, я открыла голову и увидела стоящих недалеко от меня подполковника Лопатина и Подъямпольского; они о чем-то разговаривали, смотря и по временам указывая в сторону неприятельских стрелков; стыдясь, что нашли меня спящею, я спешила встать; и в это самое время пуля на излете ударила по каске моей, а тем объяснились и первые щелчки; я собрала лежащие близ меня пули и понесла их показать ротмистру.

— Ну так что ж, — сказал он, рассмеявшись, — неужели тебе и это в диковинку?
— Как же, ведь они не докатились, а долетели, почему ж не ранили меня?
— Не имели силы. Полно однако ж, садись на лошадь, нас сейчас сменят.

Драгунский эскадрон пришел стать на наше место, а мы вошли в крепость и у стен ее расположились отдыхать.

Смоленск уступили неприятелю... Ночью уже арьергард наш взошел на высоты за рекою. Раевский с сожалением смотрел на пылающий город. Кто-то из толпы окружавших его офицеров вздумал вскликнуть: "Какая прекрасная картина..." — "Особливо для Энгельгардта, — подхватил который-то из адъютантов генерала, — у него здесь горят два дома."

Мы все отступаем. Для чего ж было читать нам, что государь не удерживает более нашего мужества. Кажется не слишком большому опыту подвергли нашу храбрость. Как вижу, мы отступаем в глубь России. Худо будет нам, если неприятель останется в Смоленске. Одна только безмерная самонадеянность Наполеона обеспечивает в возможности заманить его далее. Все это однако ж выше моего понятия. Неужели нельзя было встретить и разбить неприятеля еще при границах государства нашего? К чему такие опасные маневры? Для чего вести врага так далеко в средину земли своей?.. Может быть, это делается с прекрасною целью; однако ж, пока достигнут ее или разгадают, войско может потерять дух; и теперь уже со всех сторон слышны заключения и догадки, одни других печальнее и нелепее.

Дурова Н. А.: 2 комментария

  1. Уведомление: Служили два товарища. Александров и Подъямпольский | Старый Cмоленск

  2. Smolensk1812

    В "Галерею" добавлены фото Литовского уланского полка, Бородино-2011.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *